Метамодернизм — будущее западной философии? Интервью с Павлом Минкой

Интервьюер: Сергей Филатов

Интервьюируемый: Павел Минка

 

С. Ф. Расскажите о себе. Чем вы занимаетесь? Какую роль философия играет в вашей жизни и что вас интересует в ней больше всего?

П. М. Не люблю определять себя с помощью формальных регалий, но для протокола: кандидат юридических наук, преподаю в вузе некоторые предметы так называемых «гуманитарных наук», в том числе и теорию государства и права. Академическая среда меня мало интересует, карьеру делать не собираюсь и считаю в целом свою работу чем-то второстепенным. Тем более что за последнее время преподавание мне в тяжесть – приходится опускаться до азов, которые мне лично давно неинтересны, а если переходить на серьезные темы, то студенты их либо не поймут, либо им мало будет это интересно… Основная моя деятельность – это самостоятельное занятие философией. У меня нет профессионального философского образования, философию я воспринимаю как способ ориентира в мире. Мне близок экзистенциализм как подход, для меня решение философских проблем – это решение в первую очередь личных мировоззренческих вопросов и выработка определенных правил жизни в обществе. Или, точнее, правил выживания. Как сохранить себя и свободу? И как это приумножить? Это основные вопросы. Я – публицист, написал несколько книг и пару десятков статей на самые злободневные, если так можно сказать, научно-философские темы. Есть богословские работы. Последнее время занимаюсь вопросами идеологии и идеологических махинаций. Причастен к созданию сайта «Постмодерн», охватывающего проблематику науки и философии современности – (postmodern.in.ua).

С. Ф. На ваш взгляд, зачем современному любознательному человеку изучать современную философию?

П. М. Важно не изучать философию, а научиться самому философствовать. Так уж вышло, что человек – существо мировоззренческое, и в нашей природе заложено искать ответы на самые важные вопросы. Философствование – это акт свободы, это попытка самостоятельного решения мировоззренческих вопросов. Отсутствие способности к философствованию – признак несвободы. Жизнь показывает, что человек, который не способен к философствованию и далек от науки и логики, заполняет себя мифами. Он – пассивен, а не активен. Он – легкая добыча манипуляторов всех мастей. Это прекрасно показывают хотя бы социально-политические события в Украине и России, а также во всем мире.

С. Ф. Некоторые философы и деятели искусства говорят о новом течении в философии – это метамодернизм, который преодолевает существовавший доныне постмодернизм. Что вы можете о нем сказать?

П. М. Понятие постмодернизма крайне расплывчато, до сих пор люди понимают под этим что угодно. Одни понимают постмодернизм как состояние всей мировой культуры глобализированного мира, другие – как определенную фазу (состояние) в западной культуре последних десятилетий, третьи – как всего лишь одно из многих течений в философии и искусстве. По-разному понимают и проблематику постмодернизма, его сущность. Часто постмодернизм связывают с кризисом, крахом ценностей, «смертью» Бога, человека, культуры, искусства, истории… Но, опять же, понимают это исследователи по-разному. Что касается метамодернизма, то этим словом определенные круги стали обозначать попытку преодолеть кризис постмодернизма и создать что-то новое. Это отказ от цинизма и иронии, которыми в значительной мере дышит постмодернистская среда, и попытка построить новые ценности. Скажу прямо: я не считаю, что метамодернизм на сегодняшний день является чем-то серьезным. Принципиально нового здесь ничего нет (я говорю о философии, в искусстве я не большой специалист). Это либо возврат к допостмодернистским идеалам и ценностям (например, религии), либо симуляция (имитация, симулякр) чего-то нового, спокойно уживающегося в дискурсе постмодернизма, но имитирующего новизну и творчество. Еще меня смущает пафос, с которым некоторые личности говорят о метамодернизме – чувствуется самоощущение у этих людей себя в качестве каких-то гениев и пророков. Но в целом направление выбрано правильно. Это попытка творчества (пока лишь попытка), стремление открыть что-то новое, построить новый мир. Какие плоды это даст – посмотрим, но в любом случае это неизбежный путь – постмодернизм не может быть вечным.

С. Ф. Имеет ли метамодернизм финальную цель или это движение ради движения?

П. М. Как и под постмодернизмом, под метамодернизмом люди понимают очень разные вещи. И здесь нередко мы сталкиваемся с кашей в голове или с какой-то мучительной неопределенностью. Они начинают с одного, заканчивают другим, как говорится, начали за здравие и закончили за упокой. Общее, что я уловил – это стремление как-то выйти из атмосферы нигилизма и цинизма, создать что-то принципиально новое в искусстве. Постмодернизм пронизан идеей того, что «все слова уже сказаны», создать что-то принципиально новое невозможно, и остается лишь переставлять местами то, что есть, и якобы именно в этот процесс и выродилось искусство. Люди, говорящие о метамодернизме, мечтают о новизне и творчестве. Но пока что есть лишь мечта, реально же никакого метамодернизма как готового явления еще нет. Я общаюсь с одной девушкой, которая занимается искусством и живописью, Марией Серовой. Она пишет о метамодернизме, даже является автором «Манифеста русского метамодернизма». Но если почитать этот Манифест, мы здесь увидим идеи, которые уже звучали в прошлом (не знаю, насколько она знакома с Бердяевым, но львиная доля того, что написано в «Манифесте», есть в его работах). Единственная новизна этого в том, что эти идеи звучат в новой культурной атмосфере, в новых условиях, и, конечно же, приобретают от этого новое звучание. Но все равно это солянка из уже известных компонентов. Но если это так, то тогда это вполне уживается с концепцией постмодернизма и не преодолевает его – с концепцией о том, что «все слова уже сказаны».

С. Ф. Возможно ли творить после «конца искусства»?

П. М. Все зависит от того, что мы понимаем под творчеством. Даже если понимать создание новых форм и содержания в искусстве и литературе, как и в науке, философии, религии, то думаю, что это возможно. Творчество никуда не ушло, и если и расплодилась в невероятных масштабах бездарность, посредственность и творческая импотенция, то это не значит, что все сводится к ней. Вы знаете, я не могу говорить как специалист об искусстве, но современная научно-философская среда в постсоветских странах (да и на Западе!) – на ужасно низком уровне. Это либо мракобесие, либо серость. Академическая среда не просто не способствует развитию науки и философии, но нередко делает все, чтобы остановить этот процесс или разрушить полностью. Я думаю, что могут наступить века, когда вновь мир не будет знать ни философии, ни науки, ведь такое уже было в прошлом. Так что постмодерн после такого прогноза может показаться оптимистическим, «золотым веком». Мы слишком прикованы к серости, поскольку она невероятно расплодилась, к механическому и роботизированному быту людей, к ремейкам и миксам, но это не значит, что творчество невозможно…

С. Ф. Вы говорили, что занимаетесь идеологией. Во что превратилась политика после «конца истории»?

П. М. Политика приобрела аспект имитационности и символичности, игровой характер. Повсеместно играют в демократию, в выборы, шоу транслируют бесконечную болтовню… Человек, который смотрит новости и черпает из них информацию, не может адекватно оценивать ситуацию. Но как бы многие не возмущались и отрицали это, я утверждаю: большая часть людей не способна к адекватной, объективной оценке социально-политических событий и черпает информацию из СМИ (и это при полной уверенности в своем личном мнении). Для адекватной оценки этих событий нужно овладеть серьезным научным аппаратом, к чему академическая среда не способна (наши кандидаты и доктора наук занимаются чем попало, но не наукой). Реальная политика творится в закулисье. Я не сторонник теории заговоров, но это вполне нормально, что сильные мира сего не будут посвящать массы в свои реальные планы. Что происходит, например, в моей родной Украине, не понимают ни украинцы, ни россияне, ни европейцы, ни американцы. Помните, Бодрийяр говорил: «Войны в заливе не было». В этом смысле нет войны на Донбассе, нет вопроса Крыма, нет Майдана – ничего нет… Простой человек сегодня имеет дело не с реальным объективным миром, а с грандиозным идеологическим левиафаном, транслирующим ему кино с самыми реалистичными спецэффектами и живыми людьми, а не реальные события.

С. Ф. Какова роль глобализации в метамодерне?

П. М. Под глобализацией стандартно понимают некую встречу цивилизаций, равноправный диалог культур… Это ошибка. Я не буду оценивать глобализацию в социологическом аспекте, а лишь в культурном. На деле нет равноправного диалога культур. Есть распространение массовой западной культуры по всему миру (ее нередко и обозначают словом постмодернизм). Сама она может включить в себя что-то из других культур, но как игрушку, диковинку, теряющую большую часть того смысла, который этот элемент нес, скажем, в восточной культуре. В этом смысле, когда я шутил, что постмодернизм есть, а непостмодернизма нет, играясь с известной фразой Парменида, это отразило реальную сущность глобализации. Посмотрите хотя бы на йогу. Школы йоги – на каждом углу, по крайней мере, там, где я живу. Имеют ли они какое-то отношение к реальной восточной йоге, которая практикуется, скажем, в индуизме? Нет, это западное изобретение, имитирующее Восток.

С. Ф. Каково состояние метамодернизма в западной философии? Появляются ли уже какие-то свойственные ему философские работы?

П. М. Состояние метамодернизма – неопределенное, неоформленное, размытое. Люди, которые впервые начали употреблять понятие «метамодернизм», не совершили революцию. Еще раз говорю, у меня даже складывается впечатление, что здесь в качестве мотива было желание не столько создать что-то новое, а тщеславное стремление прослыть гением. На самом деле попытка преодолеть кризис эпохи постмодерна уже неоднократно предпринималась до провозглашения метамодернизма. Если честно, это понятие появляется даже запоздало, и мне это напоминает одну историю. В начале двухтысячных я занимался сектантством, мне было интересно узнать, как зомбируют людей. Занимался очень серьезно и с очень серьезными людьми. И где-то в середине двухтысячных мне и этим людям эта тема стала неинтересной по причине того, что для себя мы ее исчерпали. А, кажется, в 2011 (или 12-ом) году я организовал в Днепропетровске международную конференцию «Культура и философия эпохи постмодерна». Мне пришлось редактировать сборник статей участников конференции. И вот мне прислали статью, в которой один молодой ученый писал о сектантстве. Писал он так, будто до него в Украине этим никто не занимался. Писал с эмоциями, видно, он только открыл для себя этот мир. Но пафос был серьезным: он позиционировал себя как чуть ли ни единственного ученого в Украине, занятого этой проблемой. Вот так и с метамодернизмом: о преодолении кризиса постмодернизма говорят многие, в том числе и я говорил и писал еще тогда, когда не знал никакого слова «метамодернизм». Пути предлагаются разные, идеи звучат противоречивые. И вдруг появляются молодые люди, которые с горящими глазами провозглашают некое новое течение в философии и искусстве, преодолевающее постмодернизм. Появляются с таким пафосом, будто до них никто ничего не делал.

С. Ф. Не думаете ли вы, что, как и постмодернизм, метамодернизм не сможет найти свой угол в аналитической Америке и Британии и не будет востребован среди англосаксонских мыслителей?

П. М. Откровенно говоря, мне все равно, где что найдет свой угол. Я давно не тешу себя надеждой, что наступит какой-то культурный золотой век. Еще раз говорю: на Западе состояние академической научно-философской среды очень плохое. Как и в постсоветских странах. Читая научно-философские труды и журналы современных ученых и философов, прихожу в уныние, а нередко и в гнев. Например, один доктор наук из Киева объяснят политические события между Россией и Украиной с помощью закона кармы! Мне попадались и работы западных ученых, так что я утратил всякие иллюзии на их счет… В любом случае, я думаю, что метамодернизм какое-то время будет очень модным понятием среди молодых интеллектуалов, как и постмодернизм, а если здесь появятся серьезные имена, то у него есть шансы действительно стать новым течением в философии.

С. Ф. Есть ли ростки метамодернизма в России и странах СНГ? Постмодернизм пришел поздно к русскоязычному читателю из-за опоздавших переводов и изданий. Согласны ли вы, что в нынешнем информационном веке идеи метамодерна намного быстрее и ярче найдут отклик в мире?

П. М. Сейчас в России сформировалась молодежная интернет-среда, куда входят разные интеллектуалы. Они начитаны, смелы, хотят что-то делать… Именно в этой среде и говорят о постмодернизме и метамодернизме. И эту среду уже нельзя игнорировать. Даже если что-то и будет делаться и говориться в профессиональной академической среде о последних тенденциях в развитии философии, то это уже нельзя сделать в обход этого интернет-сообщества. Например, если вспомнить тему того же постмодернизма. Им занимались единицы на всем постсоветском пространстве еще лет десять назад. Потом эта тема стала достоянием интернет-среды, и уже под ее влиянием перекочевала в качестве «мейнстрима» в академическую среду. Я смотрю оптимистически на интеллектуальное интернет-сообщество. Здесь большой процент людей, которые интересуются философией и современными проблемами – ищущих людей. В том числе и темой метамодернизма. Несмотря на то, что о нем говорят не так часто, отношение к этой теме я слышал от немногих «посвященных» разное: от восторга до сарказма.

С. Ф. Считаете ли вы себя метамодернистом?

П. М. Вы знаете, я не люблю ярлыки. Я даже понятие «постмодернизм» употребляю скрепя зубами по причине его размытости и неопределенности. Люди говорят о модернизмах, реализмам, импрессионизмах, футуризмах, постмодернизмах, но ведь жизнь намного сложнее, чем наши схемы. Кроме того, я не считаю, что внес существенный вклад в развитие философии, чтобы считать себя кем-то. Но я думаю, что те, кто считает себя метамодернистом, если познакомятся с моей деятельностью, без проблем запишут меня в свой лагерь.

Ответить

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *